КТО ВИНОВАТ?

  Уже и день закатился за лес, уже и звезды в небе все ярче и ярче сияют, а мужик битый час сидит у плетня, дымит цигарку за цигаркой и думку думает.

   Опять обманули, изверги. Который день на току вкалываю, а все обещаниями кормят. Мужики вчерась не выдержали, взбеленились, так эти супостаты угрожать вздумали, саботажниками нас охаяли. Напомнили, что третьего дня в соседнее село  наряд милиции приезжал, две семьи с малыми детьми вывезли в неизвестном направлении. И живет же такая мразь!

   Не несут ноги в родной дом. Не могу больше смотреть в их глаза, вечно заплаканные, сопли под носом размазаны. Ну что я им скажу! Что ничего не принес, что сегодня нам нечего кушать. Четверо по лавкам. Васятка, младшенький сынок, плачет без умолку. А старшая Муся уж и не плачет, а только своими испуганными глазенками смотрит на меня из-за печки и молчит. Жинка на меня давно уж не смотрит, все больше в землю глядит. Сегодня с мужиками тетку Алену закапывали, уморились. Ну и тяжеленная она была. Ребятишки нашли ее в кустах у речки. Синюшная и разбухшая! Тьфу, жуть. Кто теперь следующий?! Каждый день кто-нибудь помирает. Или конец света наступил? За что такие бедствия терпим? Кто виноват в этом?

   Это все Гришка, паскуда, председатель сельсовета. Это он мне за Анну мстит, что увел у него девку. Тогда другим за что он мстит? В прошлом годе все подворья в деревне подчистил, супостат. Как я горевал, когда мою черно-белую кобылу Ласточку уводили со двора. Какое хозяйство было! А Тимофей, брат мой двоюродный! Иуда!!! Показал этой шайке все потаенные мои места. Выслуживается, сука! Никогда не работал, с утра до вечера только лясу точил, да девок щупал. А теперь между районом и деревней шныряет, да на собраниях выступает. Почистили закрома, словно Мамай прошел. А Митяй, бывший корешок мой по молодости, он мне всегда завидовал. И дом у меня побольше и земля получше. Сказал напоследок, что если бы не моя бумажка, то всех в Сибирь сослали бы. Еще съехидничал, сволочь. Говорит «Благодари Бога!». Три года назад он вместе с деревенской голытьбой, набравшись самогонки, сожгли церкву нашу. Христопродавцы! Меня тоже бес попутал, когда в 18-ом годе вместе с этими же гадами помещичью усадьбу грабили, а потом спалили. Отец после этого почитай лет пять не пускал меня на порог отчего дома, антихристом обзывал. Уж очень уважал он нашего бывшего хозяина Георгия Васильевича. У отца тогда хозяйство было побольше моего и дети его нужду не знали. А моих детей голодом морят. Митяй говорит, что бумажка спасла. Да какая разница, где помирать, здесь или в Сибири! Никакая бумажка не спасет моих детей от голодной смерти.

   Бумажка! - с иронией и в то же время с необъяснимым чувством гадливости вспомнил мужик. Летом 17-го меня после очередного тяжелого боя, учитывая мои заслуги перед Отечеством, отправили в Петербург в резервный полк готовить новобранцев. Сидим себе в казарме, вбегает какой-то чернявый агитатор в кожанке и размахивает красным флагом. Сказывали, они тогда во всех полках агитацию разводили. Айда, говорит, с нами революцию делать. А нам-то что за дело, спрашиваю, какой навар свою кровь проливать за вашу революцию. Каждому, отвечает, кто перейдет на нашу сторону, землю дадим. Хлопцы на меня смотрят, ждут команды. Меня там дюже уважали. Ну, конечно, кто они, юнцы неоперившиеся, а я Георгиевский кавалер, в жестоких боях с немцем побывал. Да и грамоту знал, как-никак приходскую закончил. Последние пару месяцев частенько читал им листовки, что между взводами ходили. Ну, значит, смотрят они на меня, что делать будем? Земля – это, конечно, хорошо, опять же аренду платить не надо. Ну, недолго думая, пошли мы Зимний брать. Потом еще пару банков вместе с этими инородцами взяли. Тогда-то и дали каждому по бумажке за подписью Реввоенсовета. Сказывали мужики, сколько народу потом этот же «совет» пострелял. Тыщи! По улицам Петрограда реки крови текли! Изверги! Еще говорили, что километров за тридцать отсюда массовые расстрелы несогласных с их революцией мужиков учиняли. А я, как баран безмозглый поддался на их посулы, поднял взвод. Они тогда во всех полках орудовали, молодых ребяи обрабатывали. Обманутые их посулами солдаты всего Петроградского гарнизона поднялись под ружье, чтобы законную власть изничтожить! Ведь если бы…

   Погодите!

   Почувствовав важность момента и приближение истины, которая на протяжении многих лет ускользала от него, мужик выпрямился, перевел дыхание и с замиранием сердца пустил ход мыслей дальше.

   Ведь если бы я тогда по уставу сработал, да сказал бы браткам своим солдатикам, чтобы арестовали этого антихриста с флагом, да препроводили его куда следует. Тогда бы не пошли бы мы к Зимнему и не грабили бы банки. Может, тогда и не было бы этой революции, и этой советской власти, и треклятой коллективизации тоже не было бы! И не голодали бы тогда мои дети сейчас?! Получается, заманили меня конфеткой, а потом отобрали не токмо ее, но и все, что было до нее. И когда в 24-ом церкву жгли, я ведь тоже мог остановить этих пьяных охальников. Мать чуть ли ни на коленях стояла передо мной, умоляла заступиться за святыню. А я отсиделся в хате, не хотел неприятностей себе на голову. Получается, что раз позволил надругаться над святынями отцов и дедов, то и я такой же Иуда, как Митяй и его дружки – пьянь подзаборная. Получается, что и Я виной тому безбожию, что творят эти недочеловеки?! Значит есть и моя вина, что мои дети сегодня голодают?!

   От внезапного осмысления мужик остолбенел, ледяной озноб прошиб нутро. Мысль остановилась, и мужик тупо уставился в землю. Затем смачно выругавшись и махнув рукой как бы отгоняя недобрые мысли, он медленно поднялся и, сгорбившись как столетний дед, поплелся в шинок заливать горькую.

 

Н. Мельниченко

24.02.12

Просмотров (728)